Рассказ «Цветок»

Эден Лафф "Жизнь отрезком в три гига"

«Цветок».
(+18)

Она была студенткой. Училась не плохо. Вернее «не плохо» — это она так сама, из скромности, своё усердие, почти всегда приводившее ее к оценкам «отлично» или «очень хорошо», называла. Для всех остальных, кроме себя самой, она была простой, средне статистической, подающей огромные надежды, отличницей.

У учебы на отлично есть, как свои плюсы, в виде радующих самогО, требовательного к себе и к окружающим, студента оценок, счастливых родителей, хвалящих за успеваемость преподавателей, профессоров и прочих зав.кафедрами, но так же, усердие в учебе, приносит массу, нет, не хлопот, а скорее почти полное их отсутствие — у нее совершенно не было друзей, на которых всегда требуется внимание, чтоб элементарно подружить или хотя бы на дискотеку раз в … сходить. На эти праздности ей всегда было жалко своего драгоценного времени, она дружбе предпочитала хорошую книжку, дискотеке — новую видео-лекцию. Книга и лекции — друзья совершенно удобно-уютные. Они всегда готовы уделить тебе ровно столько своего времени и внимания, на сколько ты на это готов потратиться. Они не требуют взаимного распития кофе с кроассаном или приглашения на день рождения с красивым, всего в сливочном креме и совершенно не полезном ни для пищеварения ни для организма в целом, тортом — свадебное платье. Книжки с лекциями лежат скромно и тихонечко на своих местах, кто в компьютере, кто рядышком, огромными стопками, времени своего, вернее ее свободного времени ждут — очень удобные, самые подходящие ей, верные товарищи. Именно так ей было хорошо, именно это ее во всем этом и устраивало. Она никогда не завидовала одногруппницам, громкими стайками, шумно чирикая, покидающим Кампус Университета сразу после занятий, чтоб дружным взводом красивых тел уплыть, стечь на ближайшее побережье чтоб позагарать и поплавать. Она и море то не очень любила. Вернее почему в прошедшем времени? Она и сейчас его не любит, за его не ровный, не покладистый, взрывной, почти не предсказуемый характер. Она не любит всё, что не предсказуемо и не управляемо, такая вот она, спокойной жизнью с любящими родителями, устаканенная со всех сторон уровновешенная личность. Не то, чтоб она море совсем не любила, нет. Скажем так — она к нему почти равнодушна, пока оно бурлит, шумит и общественное, то есть она его не любит, когда оно принадлежит всем, когда много чужих, потных, голых тел разбросано почти параллельно друг дружке у его подножия, когда эти тела в него входят, пользуются им и так же по хозяйски, бесцеремонно из воды выходят, даже не поблагодарив его за полученное удовольствие. Всего этого «общего» она не любит.

Но зато порой, когда на душе у нее особо хорошо и приятно от очередного учебного достижения, или у папы всё хорошо на работе идёт и складывается, и они затеяли или еще того лучше, закончили, очередной ремонт в их небольшом, скромном, но до щемящей боли в сердце родном и уютном доме, который она любя и нежно называет «мой домик», вот в такие дни, а вернее вечера, а еще точнее ночи, в такие самые моменты, она и любит его — свое, только ее море. Она кладет в ситцевую, сшитую мамой сумочку-авоську бутылочку чуть холодной газировки, небольшую пачку острых чипсов и отправляется на свое, тихое, пустынное, одинокое море. Где она сидит одна, вполне счастливая этой компанией, сидит, смотрит в даль и на звёзды и совершенно ни о чем не думает.

Допив минералку и доев чипсы, она встает, берет в руку резиновые шлёпки, сумочку и входит в воду, одетая, лишь слегка приподняв и закатов штанины широких шаровар. Зайдя в спокойное море почти по коленки, она поднимает голову вверх, распахивает свои руки, полные сандалий и авоськи с пустой бутылочкой и жутко шуршащей упаковкой из под чипсов, словно обнять кого-то собирается, кого-то очень любимого и долгожданного, произносит в слух, протяжным полушепотом: господииииииии, хорошо то каааааааак! — и почти тут же, разворачивается и самым стремительным шагом направляется пешком до самого общежития.
Так выглядит ее любовь, дружба и дискотека с однокурсниками. Только такой отдых она считает, что она может себе позволить и имеет на него право и время достаточное, а всё остальное — это праздное прожигание драгоценного, растрачивание жизни. Она минималист, целеустремленна, ответственна, наверное именно поэтому и одинока, хоть и красива почти как маленькая, уютная, хорошо сложенная фото-моделька.

Почти все ее однокурсники, не чтоб помогать семьям, а для элементарного заработка денег «на карман», подрабатывают кто где. Университет, со всеми причитающимися ему огромными, разросшимися во все стороны зданиями различных отделений, учебных центров, общежитий, подинститутов, расположен, в плане дополнительного заработка, в экономически выгодном районе города — кругом масса торговых центров, в которых многие студенты подрабатывают кто продовцом-консультантом, кто мерчендайзером (проще говоря, вещи на место аккуратно раскладывает), кто на кассе сидит, счета подгоняет, чеки выбивает, деньги аккуратно в машинку складывает. Да и ресторанов различных по округе масса. В них можно хоть официантом, хоть начальником смены устроиться — желающим хорошо подзаработать студентам, всегда найдется чем себя занять.

Но, устроиться на работу — это контракт и какие-никакие, но долго или коротковременные, но всё ж обязательства. А у нее на всё это времени как раз и нет. У нее то лабораторная, то по японскому пересдача, чтоб с «очень хорошо» перешагнуть на любимое «отлично». Не до мирскОй ей подработки официанткой или улыбчивой девочкой на кассе. Она будущее свое строит и только на себя в жизни полагаться планирует. Родители — это хорошо, но им в жизни досталось придостаточно, с их работой в убогой сельской школе в не плохой, но всё же глубинки, да еще и российской. Хватит с них, настрадались, и от оскорбляющих достоинство любого уважающего себя учителя, низких зарплат, а вернее подачек от государства, потому что это зарплатами и назвать то стыдно, да и фамилия Либербах, не приносила семье большой радости, а лишь периодические неловкости.
Вот она и решила: валим на фиг в Израиль, покупаем домик в какой-нибудь глуши, не важно, главное чтоб вместе и кругом одни евреи и зарплаты учителей английского и французского приличные, человеческие, я в университет поступлю, буду жить в общежитии, папа будет разводить по выходным кроликов, а мама, ее любимая мамочка, она будет лежать на зеленой траве их газона, на уютном вафельном покрывальце, из ее детства, в большой, широкополой шляпе, огромных солнечных очках, каком-то несуразно не ловком купальнике-аля-тигрис и загорать, ни черта совершенно не делая, под самым простым полосатым солнечным зонтиком, воткнутым папой в газон наискосок, а папочке, а у папочки будет махонькая старенькая машинка, которую он будет мыть каждые выходные, у дома, из шланга, чтоб на чистенькой приехать к доче в университет.
Так они и сделали. И даже было у них почти всё, включая кроликов, мамин купальник в тигровую расцветку, зонтик наискосок и машиночка. Даже трава с каждым годом на их газоне становилась всё сочнее, ярче и гуще, под неусыпным папиным уходом.

Как не странно, но именно ее страсть к отличным оценкам, никак не давала ей возможности устроиться на подработку по контракту — у нее на это не было времени, а возможно накроющая ее в будущем, в связи с работой ответственность по контракту, будет попросту безжалостно красть у нее все силы и энергию, которые она могла бы пустить на еще большее улучшение ее и без того отличной успеваемости.
Карманных денег не хватало почти ни на что. Их, попросту говоря, почти и не было, если не считать ту сотню шекелей, которые ей папочка всегда под клавиатуру компьютера подкладывал, когда они с мамой в шляпе приезжали ее навестить в конце каждой недели.
В таких ситуациях ее почти всегда выручали частные уроки, на которых она преподавала довольно способным деткам, азы работы на компьютере или скучающим бывшим советским, а ныне израильским пенсионерам русскую литературу. Но сейчас, то-ли летние каникулы еще не выпустили ее учеников из своих приятных воспоминаниями объятий, то-ли осенние израильские праздники, нескончаемой чередой, выдёргивающие всё население страны из трудоёмкой рутины, поглотили весь иудейский народ, включая всех ее малочисленных учеников. Временно подработки временно не было. Этот факт ее не очень бы заботил и даже совсем бы не расстраивал, если б не одно маленькое но. Вернее в масштабах вселенной или современной истории Израиля, оно конечно таки маленькое, это «но», правильнее сказать, даже не заметное, но для одной, отдельно взятой уютной семьи Либербах, событие это таки многозначительное, можно его назвать даже «одно из главных событий семьи Либерба» или даже центральное — мамочке через полтора месяца исполняется 50 лет. У папы на подарок она деньги не возьмет ни за что, тем более что она как-то раз уже соврала по этому поводу, напридумав, что у нее на мамин подарок отложено. Она полагалась на своих талантливых учеников и любознательных пенсионеров, но они ее, в связи с тотальными празднованиями, начинали материально подводить.

Шла она с обалденной, интереснейшей по содержанию и всепоглащающей по исполнению лекции по био-химии. Думала о преподавателе. Это ж надо, какой на первый взгляд неказистый дяденька и на сколько ты готов в него прорасти всем своим сознанием, внимание, глазами, а может и другими частями тела, к концу, вернее уже даже к началу середины его лекции. Как можно было такую скучную муть, так интересно преподать? Надо будет записаться на все его лекции и держаться от него подальше, а то, по моему, он заподозрил, что я прорастать в него вздумала. Запишусь и буду сидеть серой мышкой на самой дальней парте и чтоб ни звука и не вопроса лишнего.

Она шла и думала, немного про химию, чуть больше о самом преподавателе, а совсем много о мамочке: Чёрт, где ж, всё таки взять денег? 50 лет — дата круглая. Тут набором кружек не обойдёшься. Что ж ей купить то? … О! Придумала! Я ей новый купальник хочу…Чёрный… В шикарные цикломеновые лилии. Я такой видела. Хочу. Хочу и куплю. Еще никогда такого не было, чтоб я хотела и чтоб не сбылось!

Перебегая на зеленый свет светофора дорогу, ведущую прямо к ее общежитию, чуть в стороне, на столбе, не далеко от автобусной остановки она увидела болтающееся на ветру объявление. Вернее она его в начале услышала. Оно бурно шуршало и призывно похлопывало по упругому, зеленому телу столба, привлекая к себе внимание невнимательных на посторонние шумы прохожих. Ее привлёк всего лишь шум и настойчивость этой бумажки, она не шуршала или скучно обреченно шелестела на ветру, оно подзывало, и звало оно именно ее.
Она подошла, успокоила трепещущий листик спокойным поглаживанием сверху вниз и прочла:
«Начинающему художнику требуется натурщица. Работа сдельная. Оплата высокая. Часы работы удобные»…

Часть II.

Оторвав от шумно шуршащего объявления листочек с телефоном, она было уже пошла дальше в сторону общежития, но, остановившись на секунду, задумалась, вернулась к столбу, как рыбьей чешуей облепленному объявлениями, решительно сорвала весь лист целиком и решительно направилась в свою комнату.

Ее соседка всё еще не вернулась с занятий. В комнате было тихо, уютно. Послеобеденная тень от цветущей за окном акации, придавала комнате ощущение приятной интимности маленького сада.
Она в нетерпении села на кровать и набрала номер, указанный в объявлении, напечатанный красивым, прописным шрифтом на хорошем принтере. Она всегда обращала внимание на такие мелочи. Ей казалось, вернее, она почти в этом была уверена, что по почерку или даже по выбранному человеком шрифту, можно много о нем узнать, о многом догадаться. Именно формат, расположение текста и цифр, да и вся форма этой, на первый взгляд, казалось бы, самой простой бумажки, натолкнули ее на мысль и ощущения, что автору этого объявления можно доверять. Оно внушало какую-то уверенность, говорило о педантичности и аккуратности того, кто его распечатал и даже удобно надрезал в районе отрывных номеров.

Она набрала номер:
- Здравствуйте. Я звоню по объявлению. Я бы хотела узнать, о какой именно натуре идёт речь, если можно?
- Добрый день. Для того чтоб я сам для себя хотя бы понял о какой натуре будет идти речь, мне, как минимум, необходимо увидеть модель. Когда вам было бы удобно со мной встретиться?
- Очень странно. Вас не интересует ни сколько мне лет, ни как я выгляжу? Вы тут же зовете встретиться?
- Ну, не надо быль большим специалистам по голосам, чтоб понять, что вам где-то около 20. Да и объявления всего 3, я их развесил в районе Унивеситета, в котором вы, скорее всего, и учитесь. Я прав?
- Несомненно. Даже по поводу возраста. А что по поводу фигуры и комплекции модели? Это вас никак не интересует?
- Милая, в объявлении честно сказано: «начинающий художник». То есть ни со стилями, ни с направленностями я пока еще однозначно не определился. Может я как Гоген буду рисовать стройных мулаточек с кокосами, а может моя муза будет настолько прекрасна, но при этом аппетитно полна, что меня понесет как Рубенса или Ренуара на крупные, массивные формы и телеса. Именно поэтому со своими предполагаемыми моделями я предпочитаю вначале встретиться в приличном, публичном месте, чтоб увидеть и понять, вдохновит – или просто на распитии кофе остановимся и разбежимся.
- Да, в логике художника, хоть и начинающего, вам не откажешь. Я готова с вами встретиться. Значит, пока вы мной не вдохновились, о щедром гонораре и говорить пока рано. Понятно. Где, когда? Я не всегда располагаю достаточным количеством свободного времени, поэтому стараюсь его использовать максимально эффективно, насколько это возможно. Когда вы готовы встретиться?
- Через полчаса в кафе у главного Кампуса университета. Вас устраивает?
- О, да вы еще решительнее и эффективнее, чем можно было бы предположить. Хорошо. Я готова. Только у меня не будет достаточно времени, чтоб привести свои волосы, лицо, макияж хоть какой-нибудь, в порядок. Это позволительно? Это не затормозит вашего вдохновения?
- Не затормозит. Тем более что лица меня интересуют менее всего. Я не портретист. Значит договорились. Через полчаса в кафе. Всего доброго.
- Всего доброго, — произнесла она, прерванная на полу-мысли.
Что значит его не интересует мое лицо? А что тогда его интересует? Вернее, его вдохновение что во мне может интересовать? Его музу…

Она быстро приняла душ, почистила зубы, волосы высушила полотенцем и задумавшись стала одеваться.
Его не интересует мое лицо, ему нужны мои формы. Что же одеть? Чтоб с одной стороны показать все свои плюсы, может, скрыть какие-то минусы, но и чтоб совсем уж пошло в обтяжку не было? Что я голову-то ломаю? Вот джинсы, вот серая футболка. Для хорошего воображения даже только начинающего художника, вполне достаточно, чтоб понять, что я не корова, не щепка, пропорции вполне приятные, может даже чересчур пропорциональные, чтоб таки заинтересовать музу какого-нибудь абстракциониста или даже кубиста. Поэтому не стоит ломать себе голову – джинсы, футболка, любимые сланцы — для вдохновения всего этого будет достаточно.

Она пришла на встречу на 5 минут раньше обговоренного времени. Она всегда приходит заранее — привычка, крохотная дань уважения к ожидающему. Причем совершенно неважно, кто выступает в его роли — лектор, сокурсница, продавец местного маколета, — ее пунктуальность распространяется абсолютно на всех. Вот и сейчас. Она успела прийти, заказать свой зеленый чай без сахара, — его уже стали подавать, когда к столику подошли.
Это был среднего роста, спортивного телосложения, крайне аккуратно, минималистично, но дорого одетый, мужчина лет 40 с лишним, даже скорее под 50. Его седина никак его не портила, а скорее наоборот, придавала мужественности, серьезности, какой-то уравновешенности.

Она встала, протянула ему руку для приветствия.
- Добрый день!
- Добрый. Как чай? — спорил он.
- Хороший, ароматный. Я люблю жасминовый.
- Очень хорошо, я из зеленых тоже предпочитаю жасмин. Значит нам с вами будет что пить, я из Японии привез предостаточно и самого свежего, причем не пикетированного, а настоящего — рассыпного. Я люблю крупными листьями. Люблю смотреть, как они в кипятке начинают набухать, распускаются, вбирают жизнь, отдавая аромат. Вы когда-нибудь видели как раскрываются в воде жасминовые листья с лепестками?
- Нет?
- Когда я могу вам это показать, на когда мы можем назначить нашу первую, пробную, эскизную встречу? Как у вас завтра со свободным временем?
Она на секунду задумалась, всматриваясь в бездну огромного окна уютной кафешки, и деловито ответила:
- Если вас устроит, у меня будет целый час, с 15:30 до половины пятого.
- Вполне! Вполне устроит, — удовлетворенно покачал он головой…

Дальше была непродолжительная беседа про ее учёбу и его новое увлечение — рисование, по окончании которой они условились встретиться завтра в этой же кафешке, в 15:30. Он сказал, что будет ждать ее на улице, напротив, в машине.

Удовлетворенные коротким, почти деловым свиданием они разъехались и разошлись по своим делам, ровно до 15:30 следующего дня. Она о нем целый день почти и не вспоминала. Он же немного нервничал и тщательно готовился к встрече. Нельзя сказать, чтоб тщательнее обычного, он и независимо от других был крайне аккуратен и педантичен в быту, но невинное свидание с юной, почти прекрасной леди заставило его немного понервничать. Его домработница была, как на зло, в отпуске, и ему пришлось срочно разыскивать ей одноразовую, достойную замену, что, при его требовательности к чистоте, не так-то и просто. Но – бытовые вопросы решены, просторный пентхаус с видом на море вылизан до состояния идеального, он готов к встрече с прекрасным, хотя внешне ничем совершенно не выказывает волнения. Он вполне успешно справляется с нахлынувшими на него эмоциями, совершенно реалистично изображая полное безразличие и равнодушие, хоть и душа трепещет почти как перед первым, юношеским свиданием. Он-то знает, что ему от нее надо. Только согласится ли на это она, не обидится ли, не разнервничается ли и не сбежит ли при первом же намёке о том, что именно за натура ему нужна. Как ее об этом спросить? Постепенно, изо дня в день вводя ее в курс дела, или сразу поставить перед фактом и дать ей самой решать, готова ли она именно на такое? Думаю, сразу будет честнее, справедливее. Так, пожалуй, я и сделаю…

Часть III

На следующий день они оба как настоящие деловые партнёры прибыли к месту обговоренной встречи за 10 минут до назначенного времени. Она приятно удивилась шикарному авто, в котором он за ней приехал — черное, двухместное BMW, последней модели, кабриолет с красным кожаным салоном. Его вкус порадовал.
Увидев ее он улыбнулся — нежное, воздушное платье из полупрозрачной газовой ткани в весёлый цветочек очень шло ее стройной, почти юношеской фигурке, достаточную женственность которой придавали приятные округлости пышной груди. Она села в машину. Оба, удовлетворившись увиденным, друг с другом почтительно, почти безучастно поздоровались, поинтересовались друг у друга как дела и как прошла первая половина дня, ответили коротким «спасибо, всё хорошо». Машина двинулась по направлению к морю. Ехали недолго, минут семь, включая остановки на уютных светофорах. Район, в котором располагались его апартаменты, выглядел респектабельно, оттого даже светофоры в нем были удобны, уютны и щедры широкостью своей проезжей части. Всё вокруг блестело чистотой и солнцем. Тишина. И запах моря. Всё это начинало кружить ей голову. Они подъехали к высотному зданию, отделанному мелкими квадратиками белого, сверкающего на солнце мрамора. Он закрыл автоматическую крышу кабриолета, открыл ей дверь, услужливо протягивая руку. Она не любила все эти условности, но в этот раз с каким-то непривычным для нее удовольствием воспользовалась и его рукой, и его почти театральной услужливостью.
Подойдя к парадной двери здания, он набрал на домофоне код, состоящий из пяти цифр, она посчитала эти своеобразные попискивания, дверь открылась, они проследовали к лифту. Ехали молча — она, пытаясь успокаивать себя мыслями о том, что ничего предосудительного не делает, сурово молча разглядывала себя в огромное зеркало лифта. Он, расчувствованный предвкушением предстоящего объяснения, делал вид, что безучастно изучает связку ключей от машины, квартиры и еще чего-то ей неизвестного, наверное, рабочего офиса, почтового ящика, гаража или склада и чего-нибудь типа индивидуального шкафчика в каком-нибудь общественном бассейне. Он теребил ключи, а сам, когда она того не замечала, исподлобья любовался ее отражением в зеркале и видом сзади, наконец-то впервые открывшемся для него.
Поездка на 12 этаж оказалась невыносимо долгой, бесконечной для обоих.
Лифт почти незаметно остановился, зеркальные двери распахнулись, и они вышли в аккуратный, белый подъезд с огромным окном, у которого стоял цветочный горшок невероятных размером, из которого торчали, выглядывали, колыхались на тонких ножках, свисали и стекали на пол всевозможные цветы невероятной красоты. Подъезд благоухал чистотой и диким цветением этого подъездного газона.
Они подошли к одной из трёх дверей, он пристроил в замочную скважину один из ключей связки, тот мягко провернул механизм замка, и дверь распахнулась.
Он, придерживая дверь, пригласил ее войти. Ее глазам открылась картинка, которую она много раз рисовала в своих мечтах и даже видела часто в самых красивых своих снах: огромное окно на всю стену, за окном, как на ладони, распласталось необъятное море, которому предшествовал аккуратный пляж с белыми, ровными и покосившимися зонтиками, очень редкими, невидными с такой высоты, отдыхающими, и почти белый песок. То тут, то там в правильной, не закрывающей вид пропорции торчали стройные, строгие, красивые пальмы, и этому зрелищу не было ни конца, ни края, ни горизонта.
Перед окном на небольшом постаменте, не возвышаясь, чтоб не украсть ни единого сантиметра этого дух захватывающего пейзажа, врезалась глубоко вниз невероятных размеров ванная джакузи, по бокам которой стояли небольшими группками декоративные ароматические свечи, какие-то масла в ажурных стекляшках, на полу были нагромождены в художественном беспорядке ракушки разных размеров и невероятных форм. Вдоль всей правой стены ненавязчивыми живыми обоями плавали рыбки, от самых маленьких до приятно крупных, вся стена была одним огромным аквариумом.
Она не смогла сдержать восторга и громко произнесла: «Уау! У вас поработал отличный дизайнер, знающий толк в деле и умеющий ценить и связать вид извне с внутренним содержанием».
- Спасибо за комплимент. Дизайнером в этом проекте и даже частично исполнителем выступал я, так что все аплодисменты причитаются вашему покорному слуге, — произнес он слегка театрально раскланявшись.
Он провел для нее небольшую экскурсию по его нескромному жилищу, хвастаясь то крохотной, но жутко уютной кухонькой, то просторной, но по-японски минималистичной спальней, без кровати, но с огромным матрацем, заправленным идеально белым, даже на вид очень накрахмаленным и тщательно выглаженным бельем. Показал свою небольшую мастерскую и спросил, хочет ли она взглянуть на его работы, она с радостью согласилась, он, усадив ее в уютное кресло, пошел приготовить жасминовый чай.
Она с любопытством рассматривала его картины, не совсем понятного ей содержания, висящие на стенах, стопками стоящие на полу, и лишь в двух из них однозначно угадала трёх обнимающихся зебр и узнала рыб, которых только что видела в аквариуме. Остальные же работы то пестрели, то тускнели, переливом или скромностью красок, которые то трепетно утопали, то грубо выпирали брутально изображенными цветами неизвестного ей происхождения. Это были то ли орхидеи немыслимой красоты, то ли еще что-то невероятно тропическое.
Странно, подумала она, у него нет ни одной работы с обнаженными телами, ни женскими, ни мужскими, зачем же ему нужна натурщица, которой он готов щедро платить?
Он вернулся с небольшим черным подносом, над котором возвышался прозрачный чайник, рядом стояли две крохотные пиалки с японской росписью и блюдце, на котором скромным, крохотным сухим комочком одиноко лежало нечто, напоминавшее ей высохшую головку небольшого чертополоха.
- Это соцветие жасмина. Хочешь посмотреть, как он распустится? — спросил он.
- Конечно.
Небольшими, но на вид очень старыми, чем-то инкрустированными сахарными щипчиками он аккуратно взял соцветие:
- Посмотри на этот цветок, в нем как будто нет ни жизни, ни аромата, ни цвета, ни радости, точно умер и ничто его больше не воскресит. Но стоит ему лишь ненадолго погрузиться в приятную ему среду, — сказал он и стал медленно опускать цветок в прозрачный чайник, — как он тут же начинает подавать первые признаки второй своей жизни, распускаться, дарить свою красоту и аромат окружающим, дарить всего себя, осчастливленный новой возможностью быть самим собой, быть красиво разноцветным, благоухать и оплодотворять окружающую его, оживившую его среду живительной, тонизирующей энергией. Вода не должна быть кипящей, чтоб он не сгорел, не вспыхнул внутрь себя, закрываясь в самом себе от нас уже навсегда, но и достаточно горячей, чтоб вернуть его к жизни весь, до последнего лепесточка, даже самого крохотного в его сердцевине, — все это он произносил загадочно, почти полушепотом, ей казалось, что он ее заговаривает, как заклинатель змей успокаивает своих скользких, шипящих питомцев, как шаман заговаривает дикого, необузданного мустанга…
В полумраке мастерской они молча наблюдали за тем, как цветок жасмина распускается, листик за листиком, лепесток за лепестком и лишь когда движение цветочного организма прекратилось, он аккуратно поднял чайник, стараясь не трясти его, и разлил ароматную жидкость по миниатюрным пиалам. Пили они тоже молча.
Боясь нарушить эту почти божественную ароматную тишину, она тихо произнесла:
- А твои работы, это что? Что на них изображено?
- Цветок.
- Какой? Это что-то тропическое? Такое разнообразие цветов, форм, характеров.
- Это цветок жизни.
- Он так и называется? А где он растет, где ты его видел?
Он задумался на несколько секунд, бесшумно поставил свою пиалу на поднос:
- Вот тут, — сказал он и аккуратно положил ей руку на самый низ живота.
Она слегка дернулась, он одёрнул свою руку, боясь ее спугнуть.
- Ты рисуешь женские….. , — она не нашла подходящего определения тому, чему, как она наконец догадалась, посвящены почти все его картины.
- Да, я рисую красивые женские влагалища. Женские цветы. Цветы жизни.
- Только красивые? А что происходит с натурщицами, у которых «цветок» оказывается не столь прекрасен, как ожидает художник?
- Таких цветов в природе не существует. Вы все там (сказал он, аккуратно указывая снова на низ ее живота, но уже не прикасаясь к ней), вы все там красивые.
- Нет, ну а всё-таки? — ее любопытство не давало ей покоя.
- Ты хочешь показать мне свой цветок?
Она замолчала и задумалась, ее глаза бешено носились по белому, чистому, до хруста натянутому холсту на высоком мольберте.
- Ты хочешь, чтоб я нарисовал твой цветок жизни?
Одна только мысль об этом привела ее в жуткое возбуждение. Она почувствовала нескрываемый прилив крови к лицу, ушам, кончикам пальцев, и даже самому цветку.
- Соглашайся. Я тебе обещаю, что между нами не будет ничего того, чего тебе самой не захочется, ничего, что тебе могло бы доставить неудобство, неловкость, неприязнь. Всё будет либо в обоюдное удовольствие, либо не будет вообще.
- Я хочу, — шепотом простонала она.
Он встал, вынес из мастерской поднос, вернулся с двумя хрустальными фужерами, бутылкой минеральной воды, разлил ее в бокалы, они молча выпили, до дна, иссушенные жаждой предвкушения.
- Ты можешь раздеться. Хочешь я выйду?
- Нет, я хочу, чтоб ты остался.
Он встал, включил большой свет, оглушивший ее своей бесстыдной яркостью и, отойдя в дальний угол мастерской, сел в кресло, жадно уставившись на нее.
Она закрыла глаза и стала медленно раздеваться.
Когда на ней из вещей не осталось ничего, кроме крохотных босоножек, он подошел к ней, взял ее, почти не прикасаясь, за руку и подвел к небольшому, низкому журнальному столику.
- Садись, — тихо сказал он.
Она села, не открывая глаз. Она не хотела видеть ничего. Ей было неловко, ей это нравилось, ей было стыдно, но ей всего этого жутко хотелось до такой степени, что она не могла, да и не хотела сопротивляться ни ему, ни своим ощущениям. Она не хотела видеть, а хотела лишь чувствовать.
Он подложил ей под спину несколько плотно набитых пуховых подушек:
- Ложись.
Она доверяла его голосу и слушалась его беспрекословно.
- Тебе удобно?
- Да, — ответила она.
- Я могу начать рисовать?
- Да!
Он аккуратно, двумя руками развёл ее ноги, отступил пару шагов от своей натуры, посмотрел, хорошо ли падает свет на все интересующие его места, извилины и закоулки, подошел к мольберту, оценил ракурс оттуда. Вернулся к ней, повернул ее немного в сторону более выгодного освещения, взял несколько карандашей, угольный мел и приступил.
Она утопала в ощущениях.
Сделав первые внешние наброски, он подошел к ней, склонился над ее ухом и спросил:
- Мне необходимо немного подправить формы и придать необходимую динамику моей натуре. Я могу немного расправить лепестки этого самого прекрасного из всех цветов, что я когда-либо видел? Я аккуратно.
- Можешь, — еле сдерживая себя, сказала она почти ровно, насколько это было возможно.
Она услышала острый щелчок открывающегося флакона и почувствовала как несколько капель чего-то приятно жирного упали на ее выбритый аккуратным треугольничком лобок, затем еще несколько пролились на ее начинающий возбуждаться клитор, а затем целые струйки вначале с одной, а потом и с другой стороны потекли по ее гладким и уже набухшим от возбуждения половым губам.
Его теплые пальцы нежно легли на ее вздымающийся пульсирующим желанием лобок и стали, еле прикасаясь к ней, размазывать нагретую теплом ее тела жирную субстанцию.
Она еле сдерживалась, чтоб не застонать.
Он медленно покрывал ее кожу приятной смазкой, расправляя и разглаживая из стороны в сторону обе пары ее нижних губ, он любовался тем, как под его теплом и нежностью оживает этот цветок, набухает и распускается. Он аккуратно укладывал кружева ее влагалища, придавая ему замысловатые формы. Изводил ее случайными прикосновениями к набухшему до предела клитору…
В какой-то момент она не выдержала напряжения, схватила его руку и стала жадно на нее насаживаться, уже не останавливая, не сдерживая свои стоны.
Грубо, поддавшись давлению ее рук, его пальцы вначале пару раз приятно задели клитор, а затем долгожданно соскользнули внутрь. Она замерла. А через мгновение всю квартиру пронзил громкий стон, почти крик ее оргазма. Она кончала бесконечно долго, невероятно чувственно и громко. На него она не обращала никакого внимания, он был всего-навсего инструментом в ее руках, инструментом, который доставлял ей сейчас незабываемое удовольствие.
После бешеного оргазма, всё так же не открывая глаз, она вытащила его пальцы из себя, положила его руку себе на грудь, обняла ее и притихла.
Через минуту он тихо ее спросил:
- Я могу продолжить?
- Да, — теперь уже более спокойно ответила она и отпустила его руку.
Он вытерся об штанину и подошел к мольберту.
- Ты прелесть, ты знаешь это? — спросил он, не отрываясь от рисования.
- Теперь знаю, — прошептала она, и ее сознание отключилось от нахлынувшей усталости.
Любуясь ее почти бесчувствием, он еле слышно произнес: Значит сработаемся, — подошел к ней, взял ее на руки, отнес в спальню, накрыл тихонечко пуховым одеялом и отправился рисовать свой цветок дальше, по свежей памяти.

Э. Лафф
Из книги «Жизнь отрезком в три гига».

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий